Письма из прошлого

- Жизнь Бикеева неотделима от жизни нашей страны, такие, как Нургали бабай, Голнэфисэ апа, Саимэ апа, Илья Петрович, и многие другие трудились везде. О каждой деревне, о каждом человеке из прошлой жизни хочется вспоминать, говорить, узнавать новое., – говорит Роза Ибрагимовна. – Победой в Великой Отечественной войне мы обязаны поколению Камарии апы.

Неудивительно, что письма Загидуллина Камария апа стала писать мне. С 2001 года, выйдя на пенсию, я стала заниматься историей селений Камско-Устьинского района. В Бикееве моя мама учительствовала с 1930-х годов. Мои ровесники – все ученики моей мамы. Жители Бикеева дарят истории своей жизни. Мы вместе пишем историю Бикеева и окрестных селений, историю своего рода, историю страны.

 

ВСЕ В ПАМЯТИ

Я, дочь Загидуллы, Камария, выросла в деревне Бикеево Камско-Устьинского района.

Наша маленькая улочка   заросла зеленой травой-муравой. Правда, и остальные места Бикеева покрыты бархатным ковром, только базарная площадь утрамбована сотнями, тысячами ног еженедельного базара.

1939 год. Трагическая гибель отца. Три моих старших брата – механизаторы, а я все время среди них: ношу им на поле обед.  Я мечтала учиться после 7 класса в средней школе, но не суждено было свершиться моим мечтам. Нет не потому, что в старших классах учение платное. «Мы, три механизатора, сумеем помочь сестричке получить образование, она станет агрономом», - сказал старший брат Фаттах.

Июнь 1941 года. Все мечты вдребезги. Хоть бронь была у Фаттаха абый, он отправился на войну. Гульчира, наша сноха, ждала третьего ребенка, родилась девочка уже в ноябре без отца, выросла сиротой. Второй брат Джэлял только что вернулся с финской войны калекой. В деревне остались старики да подростки, назначили брата бригадиром. Он и счетовод, и бригадир. Но, в марте 1942 года и ему пришла повестка. Вот и он, джаным, отправился на фронт. Третий брат Исмагил, всю зиму работал на молотилке, используя мотор комбайна, ему только исполнилось 17, в мае месяце повестку вручили, и он – на фронт!

Теперь бригадиром стала я. Надо готовиться к весеннему севу, боюсь. Не знаю, что делать. Помощником назначили Нургали бабая. Вот мы и впряглись вдвоём с ним.  Нургали бабай определяет фронт работ и колхозникам, и тягловой силе – лошадям.

Наступила уборка урожая, женщины жнут серпами, Нургали бабай измеряет выработанные сотки. А я высчитываю, сколько соток составляет один трудодень. Так и не заметили, как осень катит. Вручную лопатами сажали картошку. Так вручную лопатами и выкапываем. И с картофелем справились, тут же получили приказ отправляться по лесным делянкам лес валить. Норма еды на месяц 10 килограммов муки. Ни капли другой еды! Получается 300 грамм ежедневно. Больше – ничего. Не забывайте – это ведь лесоповал!

Остался в колхозе Нургали бабай один, как он справлялся, бедный? Все труднее и труднее становится наша жизнь. Стали приходить похоронки, с едой все хуже и хуже.

Задание – государству, натуроплату МТС машинно-тракторная станция). Зерна для сева нет, если есть, не хватает. Забирают у нас даже овес, корм для рабочих лошадей. Лошади падают с ног, к тому же эпидемия ящура началась.

ИЛЬЯ ПЕТРОВИЧ ЛОНЩАКОВ

Вот в это время и вернулся с фронта ветеринар Илья Петрович Лонщаков. Вернули в тыл агрономов, ветеринаров, так как нужны государству хлеб, молоко, сельхозпродукты. Трудился Илья Петрович день и ночь непрестанно. Обращается за помощью к нему вся округа, никому нет отказа, ни колхозникам, ни соседним районам!  В Бикеево он назначен ветеринаром еще в 1930 году. Семья жила среди русских жителей Бикеева. А деревня издавна из русской и татарской частей состоит. Живут все дружно, нет никаких недоразумений. А семья еще до войны была в дружбе с Лонщаковыми. Да и Илья Петрович – самый уважаемый человек, не то, что в колхозе, а и в округе!

ГУЛЬНЭФИСЭ АПА

В годы войны мы с ней крепко подружились. Была она работящая, все спорилось в её руках, да и хороша собой.

Все в дороге были мы с ней, все в Казань да в Казань. На своём бикеевском базаре купим пуд (16кг) пшеницы. Пропустим через крупорушку, а в Казани продаём стаканами. Мы, деревенские, голодаем, а о казанских и говорить нечего. У нас картошка, а летом крапива, листья свеклы, а в городе ничего этого нет и в помине.

Да и мерзлую картошку мы с Нэфисэ апой начинали первыми выкапывать весной. Как трудно копать мерзлую землю! Одно ведро наполнили картошкой, принимаемся за вторую. Дома надо всю добычу перемыть, перечистить, потом уж пересушить, и, наконец, истолочь в киле (ступа). Получается настоящая мука!  Вкусные блины и оладьи получаются. Сегодня человек, наверно, не смог бы и в рот взять, а в годы войны ели, да еще как, желудок бы только заполнить.

Да, часто мы то в Казань, то из Казани с Нэфисэ апой поездили! А однажды ее дочка Сания напросилась с нами в Казань. Пришлось взять её с собой. А сами боимся, как бы она не потерялась.

«Ты, Сания, миленькая, ходи за нами, не отрывай глаз от галош мамы. В Казани нет таких галош ни у кого!»-

  Вдруг как закричит наша Сания: «Эни, продырявилась твоя галоша! Пятка видна!» До сих пор смеюсь, вспоминая этот голос девочки.

Гульнэфисэ апу не смогли сломить ни голод, ни лишения. На все хватало её энергии: и на советы деловые в правлении колхоза, и на яркие выступления на жарких собраниях колхозников. Жизнь разлучила нас, так обидно…

НАША ФАХИМЭ

  Мой старший брат Фаттах абый ушел на войну осенью 1942 года, а в ноябре родилась дочь, третья по счету. Назвали Фахимой, растили. Вот встала на ноги, вот побежала, но не говорит и не говорит. Горе-то какое, причислили к списку глухонемых. Дети дразнят, она, бедняжка, плачет, сердце наше ноет. Я решила определить её в учебное заведение.

Зима. Холод. Илья Петрович, спасибо ему, повез нас в районный центр. Собрали громадное количество справок. Теперь надо в Казань.  Летом это невозможно сделать, куда поедешь, бросив колхозные работы? А в декабре уже все школы заполнены.

Все братья мои коммунисты, поэтому вера живет, что обязательно помогут партийные органы. И действительно, помогли. С будущего года наша девочка определена в специальную школу. Она молодец. старательно училась, получила профессию швеи, работала в Чистополе, получила квартиру, вышла замуж. А если бы я испугалась трудностей, не стала хлопотать, что бы было? Не нарадуюсь, даже горжусь, что помогла девочке построить нормальную жизнь.

ПОДРУЖКА МОЯ САИМЭ

Очень мне хочется написать о моей подруге, дочери Идиятуллы абзый - Саиме. Подружились мы с ней на лесоповале. Назывался наш труд «читнэрэд», труд вне колхоза, вне деревни.

 В военные годы посылали нас, девушек, молодых женщин, на рытьё противотанковых окопов, на лесоповал. Посылали вроде бы не в далекие края, а в Буинские поля, в южный район, в Юдинские лесхозы Татарстана. Проходили десятки километров пешком, в плохой обуви. Мы с Саимэ работали в юдинских лесах. Жили в одной квартире, ели из одной плошки. Работаем парами. Каждой паре надо 5 кубометров напилить. С Саимэ удобно – работы не боится, силы есть.  Вот кончилась еда, план выполнен, отпустили нас домой. Идем пешком на паром, а там уж по берегу горной тропой двигаемся домой. Чувствую. Саимэ хромает, идет с трудом.

-Что случилось?

-И не спрашивай, малай (у нас так обращаются друг к другу), в одном лапте дыра, нога вся мокрая, холод пробирает!

Хорошо, что в мешке у меня завалялся один-единственный лапоть.

-Снимай обувку, - говорю. Кое-как приладили лапоть, подруги остальные ушли вперед, мы остались одни, идем-бредем в темноте. Оказывается, в котомке у меня 3-4 сухарика завалялись. Одну штучку протянула Саимэ, та обрадовалась. У меня во рту тоже захрустело.

- Камария, малай, ты сухарь не жуй, а как сахар, держи во рту, - говорит Саимэ.

  Не забывается прошлое, далеко-далеко улетаю в мыслях.  С кем только не встречаюсь и разговариваю….

Как окажусь в гостях в родном доме, по телефону разговариваем. Спасибо её дочери Мохиме, больную маму свою обихаживает в Клянчееве.

- Ты красиво пела ведь, Саимэ, спой, вспомни прошлое, - говорю.

- Забылось уж пение, скажу только словами, - отвечает подруга:

- Агиделдэ ак кораб, Утырдым алга карап, Бер генэ суз эйтер иден, Нурлы йозенэ карап

(Плыву по Агидели на белом корабле, Сказать бы хоть словечко, услышать бы ответ…), – сказала и… замолчала. Мы обе плакали. И был это, оказывается, наш последний разговор.