Лидия Ермоленко: прошлое, которое всегда с нами…

Лидия Гавриловна Ермоленко родилась на Украине, во время войны ее семья была эвакуирована в Россию, и она делится с нашими читателями своими воспоминаниями…

Предвоенное время

Мы проживали на Украине в селе Ново-Троицкое Запорожской области. Село большое, четыре колхоза. «Труд» - так назывался наш колхоз. Папа – Ермоленко Гаврил Тимофеевич -  работал бригадиром тракторной бригады, а мама – Наталья Христановна – в полевой бригаде. Володя и Тоня - мои старшие брат и сестра – учились в школе, младшего братишку Толю отправляли в ясли, а сама я ходила в садик.

Детский сад и ясли находились в одном здании, был здесь и фруктовый сад. Помню, как в садике мы ходили в своей одежде, а когда шли на прогулку, на речку купаться или в гости в другой колхозный садик, то нас одевали во все одинаковое – сарафанчики или платья (по погоде). В гостях мы все вместе  пели, плясали и рассказывали стихотворения…

Война и эвакуация

Но вот началась война. Страшная. Садик и ясли закрыли. В здании разместили новобранцев. Всех мужчин мобилизовали. На нашей улице остался лишь сосед Василий Гречко – председатель нашего колхоза «Труд». У него было больное сердце. Стали летать тяжелые самолеты. Летели и гудели: «У-ууууу». Женщины и дети выбегали на улицу и провожали взглядами самолет, переговариваясь: «бомбардировщик»…

Началась эвакуация. Заготовив продукты в дорогу, погрузились на машину – полуторку. Нас с соседями было три семьи. Семья Гречко – родители и двое детей, Дэма – пять человек, четверо из которых дети, и нас с мамой пятеро. Привезли на станцию Трояны, багаж и продукты погрузили в товарный вагон. Людей разместили в пассажирские вагоны, но не такие, как сейчас: в них не было боковых полок. Плацкартные полки соединили: на самом верху были самые маленькие дети, на второй - постарше. Возраст детей от 2,5 до 12 лет. Наше купе находилось в середине вагона. У окошка была тумбочка. На ней стояло блюдечко со смальцем (жир, вытопленный из сала. – Ред.) и маленький фитилек – так освещался ночью вагон, когда окна были зашторены. Одна из двух занавесок была большая, плотная и все окно перекрывала.

Ехали очень долго – пропускали составы на фронт и с фронта. Однажды попали под бомбежку. Самолет летел навстречу поезду и сбросил бомбу – она упала в стороне от состава, который машинист остановил при налете. Это был день, кругом степь, а в окно впереди были видны деревья. «Зачем мы остановились, ведь можно спрятаться за деревьями…», - говорила я. Лишь позже, повзрослев, я уже понимала: машинист останавливал поезд на тот случай, что если бы бомба попала в состав, люди могли выскочить из горящих вагонов…

В вагонах было отопление и кипяток. Топили углем, которым загружались на стоянках. На стоянках же каждая семья брала свои продукты из товарного вагона.

Новое место жительства

Местом назначения был город Энгельс. Но так как враг наступал, наш состав переадресовали дальше за Волгу – в село Богдашино Первомайского района Саратовской области. От Первомайска село находилось в 45 км, от райцентра – города Ершов – 18 км, а до станции Жигули было 6 км. В Жигулях находилось зернохранилище, куда возили собранный урожай.

На этой станции мы и сошли. Была уже глубокая осень, холодная и дождливая. Перевозили нас на низких телегах-площадках. Потом на них возили в уборочную зерно – поставки. Везли нас верблюды несколькими возами.

Прибыли мы в село. Население немецкой национальности еще не было переселено (село было основано как немецкий хутор Кёппенталь в начале XX века. В августе 1941 года был издан Указ Президиума ВС СССР о переселении немцев, проживающих в районах Поволжья. Немецкое население было депортировано. – Ред.).  Нас разместили кого где. Возле правления колхоза была свободная землянка – сени и комната. Дожди заливали ее насквозь. Нам,  десятерым детям,  постелили на полу, а наши мамы (их было трое) держали над нами посуду, какая нашлась, чтобы нас не намочило. Председатель колхоза Василий Гречко так и жил в правлении колхоза.

В селе было 56 домов, в том числе четыре землянки, а земли в колхозе - 6000 га. Применялся травопольный севооборот (травопольные это такие севообороты, в которых под многолетние травы отведены половина и более площади севооборота. – Ред.).

Позже нас переселили в школу, – были построены три больших корпуса. Мы заняли один класс, и в это время к нам приехал папа. Он был мобилизован и его часть занималась вылавливанием диверсантов. После того, как их расформировали, то выдали документы, но на фронт не брали до прибытия семьи на место эвакуации. Когда папа прибыл в Энгельс, его через комендатуру устроили в гостиницу, где он и проживал. Когда он приехал на наше новое место жительства, то встал на учет по новому адресу, и ему была выдана бронь.

Его назначили бригадиром тракторной бригады, а трактористов нет: так начиналась колхозная жизнь. Председателем колхоза был Василий Гречко, секретарем сельсовета Садретдинов, а главным бухгалтером – Морозов. При папе уже началось переселение жителей немецкой национальности. Куда, не знаю…

В селе также проживали русские, казахи, татары, киргизы – по несколько семей. Приезжих стали заселять в освободившиеся от переселенцев дома. Нам достался дом самый крайний к полю, с развалившейся стеной в сарае. 

Дома из самана (саман - кирпич-сырец из глинистого грунта с добавлением соломы. – Ред.), крыша дощатая в два слоя, полы и потолки тоже из досок. Не было дров, чтобы отапливать дом, и все дети (и я тоже) ходили по полям и собирали бурьян, чтобы вечером мама могла протопить голландку (кирпичная печь. – Ред.) и что-то сварить. Если было из чего…

Колхозная жизнь в сороковые

Не были заготовлены и корма для колхозных коров и овец. Кормили гнилой соломой – снимали с крыши фермы. К тому же пригнали еще скотину и с эвакуированными – колхозных коров, овец и частный скот клеймили во время эвакуации и угоняли. Была создана бригада, старшим был Дэма. Самый старший в их семье – дядя Петро – в колхозе был чабаном, он тоже входил в эту бригаду. До Энгельса коровы дошли, но у них кровоточили копыта и пришлось сдать их на мясокомбинат, выдали документы. Овец на новое место жительства пригнали уже только среди зимы. Документы-деньги за сданный скот были переданы на вооружение – на самолет.

Дядя Петро и Володя (ему в январе 1942 года исполнилось 12 лет) работали на овцеферме. Начался массовый окот овец. Сильные морозы и бескормица – овцы котились на базе и погибали. Шкуры складывали, потом приезжала комиссия и актировала.

Верблюды питались кураем (курай – народное название растения Реброплодник уральский, трубчатые стебли которого лучше всего подходят для изготовления курая - национального духового музыкального инструмента в Башкирии и Татарстане. – Ред.). Курай рос в поле, и мы его тоже для топки собирали. У лошадей из-за истощения облез ворс. Их разместили по домам и выдавали корм по норме. У нас в доме были Рыжуха и жеребец. Их обвязали овечьими шкурами и подвесили под потолок, чтобы они не легли: говорили, что если лягут, то уже встать не смогут. И мы их выходили. Дядя Петро простыл по дороге, по прибытию на место назначения еще больше разболелся – так и умер весной 1942 года.

В селе провели радио, по земле проложили провод и на здании правления повесили черную тарелку. Сюда каждое утро стекалось взрослое население слушать передачу: новости с фронта.

Начинали работать с восьми лет

В колхозе рабочая сила – дети старше 8 лет и женщины. На производстве присваивались разряды, а в колхозах по годам деление было. Восьми и девятилетних прикрепляли к взрослой женщине.  Десяти и одиннадцатилетние девочки - по четыре на звено под управлением одной женщины. У нас было четыре таких звена подсобных работников.

Двенадцати- и тринадцатилетние работали уже на более ответственных работах со взрослыми. По годам и передвигали. Мальчики работали отдельно. Дети все работали безотказно, выполняя любую порученную им работу…

А 1942 году мне исполнилось восемь лет. Меня послали на свиноферму пасти свиней, чтобы они не заходили в растущие хлеба. В 1943 году, когда свиней не стало, нас перевели на курятник, который находился в конце села и в конце пруда. С курятницей мы шли на работу утром, а возвращались после обеда. Я наливала курам воду и собирала яйца – по полю и в гнездах в курятнике.

Однажды зашла в правление колхоза узнать, сколько я заработала трудодней, а на доске моей строчки нет. Я - к главному бухгалтеру. Он мне объяснил, что моя строчка ниже строчки моей мамы, так как по закону работать могли только с 14-ти лет. Работать же было некому, поэтому детям приходилось трудится с восьми лет…